— Чё там у Павловичей стряслось? — спрашиваю я первым делом, едва успевая выскочить из темноты подъезда прямо в жаркий июльский полдень.
— Андрей, а где мяч? — чересчур буднично спрашивает Колька. Пацаны почти все уже собрались, не видно только Вади Павловича, нашего вратаря.
— Какой мяч! — говорю. — Рассказывайте, что с Вадькой.
Колька игнорирует мой вопрос, складывает руки рупором и протяжно кричит вверх:
— Тётя Таааааня, скиньте мяаааач! Пожааааалуйста!
Мама показывается на балконе:
— А что, Андрей разве не с вами?
— С нами, с нами, но он забыыыыл! — воет Колька и три раза стучит себя кулаком по лбу, иллюстрируя, видимо, мою забывчивость.
Мама исчезает и больше мы её не видим, а секунд через десять на нас прямо с неба падает мяч.
— Спасибо, тёть Тань!
Я дожидаюсь конца этой сцены и повторяю вопрос:
— Так что с Вадькой?
Тут на передний план выскакивает Сеня Федяев, маленький и суетливый, как воробышек:
— Вадька батю своего убил! Насмерть! Батя мамку задушил с сестрой, а Вадя взял молоток и пробил ему череп! Как яйцо! Насмерть! Мусора приезжали, три опергруппы, три следака, все с собаками, собак тоже три! Они тут каждый куст обшарили. Кровищи было! Он же молотком его, да и насмерть! Я сам видел! Прокурор приезжал! Вадьку арестовали, расстреляют теперь! Насмерть!
— Три прокурора! Сеня, гонишь! Его будут сначала судить, а только потом расстреляют, — вмешивается в разговор Антон.
— Всё было не так, — вступает в беседу всегда рассудительный и спокойный Боря Лейбман. — Во-первых, не убил, а побил, во-вторых не отца, а дядю, в-третьих, не молотком по голове, а кулаком по рёбрам, в-четвёртых, не здесь, а на даче, в-пятых, приезжали не мусора, а скорая…
— Не выиграл, а проиграл, не в лотерею, а в преферанс! — рядом откуда ни возьмись возникла Оля Курлович.
— В какой ещё преферанс? — растерянно пробормотал Борис.
— Преферанс, игра такая. Это вообще из анекдота. В общем, было всё, разумеется, совсем не так, — Оля хитро щурится, говорит лукаво и полушёпотом, из-за чего каждое её слово звучит двусмысленно и нам всякий раз кажется, что она знает что-то такое.
— Моя мама дружит с тётей Мариной, а тётя Марина работает с соседкой Вадькиной мамы, и она рассказывала тёте Марине, а тётя Марина моей маме, а мама своей парикмахерше по телефону, а я подслушала. Это было в пятницу, двенадцатого июля, в 18:37, Павлович Алексей Валерьевич, тридцати восьми лет, вернулся с работы домой, в свою двухкомнатную квартиру по адресу бульвар Декабристов, дом пятнадцать, квартира восемьдесят три, второй подъезд, третий этаж…
— Оля, чего ты такая нудная? — заныл Антон. — Ближе к делу.
— Не нудная, а дотошная! — цыкнула Олька. — Дьявол, как говорится, в деталях, а я из маминого рассказа не упустила ни одной! В общем, вернулся он домой и застукал там свою супругу, Павлович Ольгу Александровну, тридцати пяти лет, с другим мужчиной!
— С каким ещё мужчиной? — не выдерживаю я.
— С таким, с любовником! — последнее слово Оля яростно шепчет прямо мне в лицо и её глаза сощуриваются в узкие злые щёлочки.
— Не свисти, перепёлка, — вмешивается Карен. — Много ты знаешь, понимаешь. Папаша Вадькин любит выпить, побухать. Вот он пришёл пьяный, навеселе, а Вадька ему нагрубил, нахамил. Тот обиду не стерпел, не сдержал. На Вадьку с кулаками накинулся, набросился. Подрались они, помахались. А папаше его в тот же вечер плохо стало от спиртного, от бухла. Вот и вызывали врачей, докторов. Всё-таки папашу, даже бухого, надо уважать, почитать. А Вадька просто псих, неуравновешенный.
— Примитивно! Малолетки, что с вас взять, —обиженно фыркает Оля и уходит.
И все замолкают, потому что каждый находит себе важное занятие. Колька ковыряет носком пыльного кеда землю. Сеня набивает ногой мяч. Боря присел на корточки и что-то рисует палочкой на песке, а Карен скрестил руки на груди и спиной опёрся о дерево.
Из второго подъезда показывается знакомая фигура. Вадька. Идёт к нам. Пацаны медленно разбредаются, как будто по своим делам, но далеко не уходят и опасливо озираются на нас.
Я же решительно двигаюсь навстречу Вадьке, он держит руки в карманах, под глазом фиолетовой кляксой сияет знатный такой фонарь. Мы останавливаемся в метре друг от друга, Вадька протягивает мне руку, но я не спешу её жать. Тогда он сам, без вступлений и лишних вопросов начинает, нарочито громко, чтобы слышали все:
— Вернулся в пятницу бухой в стельку, так-то он обычно весёлый приходит, а тут злой как собака. На малую наорал, та в комнате спряталась. Мать ему суп подогрела, он прям в ботинках ввалился в кухню, расселся такой, давай сёрбать, ложкой в рот не попадает, суп этот льётся мимо. Мать молчит, а он вдруг как вызверился на неё, чего, говорит, супом прокисшим меня вздумала кормить, отравить хочешь. Да не прокисший он, говорит мать, это же рассольник, а он как накинулся на неё и давай душить. Мать вопит, малая прибежала из комнаты, пытается его оттащить, но куда ей — он же здоровый, как бык. В общем, отпихнул он малую, она головой о батарею ударилась, а я тут не выдержал и кинулся на него с кулаками. Ничего вообще не помню, очнулся уже, когда менты приехали, соседи вызвали.
— И чё менты?
— Арестовали.
— Кого, отца?
— Какой он мне отец? Да, его. В вытрезвитель закрыли, на пару дней.
— А чё дальше будет?
— Не знаю чё. Но мать с сестрой он больше и пальцем не тронет, не дам.
Вадька смачно сплёвывает на землю, по-взрослому, смотрит куда-то вбок и молчит. Я протягиваю ему свою руку, он жмёт её. Пацаны осторожной стаей приближаются к нам, и вот уже каждый тянет Вадьке свою ладонь. И все молчат, не лезут, понимают.
— Ну что, Вадь, давай ты как обычно, на ворота? — нарушает Колька затянувшуюся тишину.